Конечно, «русизм» музыки Верстовского несравним с русским стилем Глинки; но следует ли талантливого художника судить на основе сопоставления с другим, гениальным? Ведь национальная русская стихия в «сказках» (и не только в сказках) Жуковского выражена безмерно слабее, нежели в одновременно создавшихся сказках Пушкина (или позднейшем «Коньке-Горбунке» Ершова).
Значит ли это, что русскую стихию поэзии Жуковского должно отвергнуть? Верстовскому было недоступно глинкинское воплощение русского национального духа, как Жуковскому — пушкинское. Верстовский черпал материал и претворял его по-другому. Б. В. Асафьев, которому принадлежит прекрасная характеристика Верстовского как одного «из плеяды славяно-российских бардов», отмечал, что зерно его стилистики образует «водевильно-куплетный и романсно-песенный бытовой жанр с доминирующими «танцевальными басами» и что «типичные мелодические славянозированные обороты составляли в ней привычное интонационное содержание».
Верстовский в своих произведениях нередко использовал интонации, попевки русских народных песен, воспроизводил обряды и игры народные, но все же для его музыки более характерна сфера городского романса, цыганской песни, ритмы бытового танца. В этой области Верстовский чувствовал себя полноправным хозяином, завоевав своими операми, музыкой к водевилям и драматическим спектаклям, кантатами горячие симпатии демократических слушателей. Поэтому, когда, пытаясь соперничать с Глинкой, он осложнял музыкальный язык, вопреки собственному убеждению в необходимости писать просто, композитор часто не достигал цели, а только насиловал себя. Достоинства его музыки заключались не в «ухищрениях злобы», а в от сердца к сердцу идущей задушевной мелодии, в воплощении веселья и задумчивой печали.
Творчество Верстовского, как бы вобравшее элементы песенности и танцевальное — ритмику мазурки, краковяка, полонеза, вальса, а в «Тоске по родине» — фанданго и болеро, во многом отвечало мыслям и настроениям русской демократической интеллигенции.1 Композитор был творчески и дружески связан со многими крупными представителями русской культуры, в том числе с Пушкиным, Грибоедовым, Жуковским. Однако его духовными единомышленниками были на разных этапах жизни С. Т. Аксаков, А. А. Шаховской, С. П. Шевырев, М. Н. Загоскин и др.
В известной мере исторические взгляды Верстовского были родственны взглядам московских славянофилов 40-х годов из названных выше. Но, как справедливо пишет Б. Асафьев, славяно-российская стезя творчества композитора «не имеет славянофильских тенденций середины и более поздних годов XIX века и не поддавалась им, то есть это далеко не «ивано-аксаковское» славянофильство с его антипетровским национально-сектантским оттенком».2 Более того, можно сказать, что Верстовский не полностью разделял даже взгляды друзей и сотрудников своей молодости, в том числе Загоскина, чье представление о национальном характере русского народа носило консервативный характер.
Верстовский одинаково иронически относился к «квасному патриотизму» славянофилов и к позициям западников. В этом отношении характерно его неопубликованное письмо к Гедеонову, посвященное постановке на сцене Малого театра с участием Щепкина в 1846 году пьесы К- Аксакова «Почтовая карета»: «Водевиль «Почтовая карета», глупый сшивок для двух куплетов, один в похвалу Петербургу, другой в восторженности о Москве. Нашлось несколько московских литераторов, как-то гг. Павлов, Шевырев, Чаадаев, которые закричали фора строфам о Москве, прочитанным Щепкиным, и по окончании водевиля те же вызвали и автора г. Аксакова